Очередной (и опять не последний) фрагмент затянувшегося финала для опуса «Женщины, Эйнштейн и Голография».
Начало цикла см тут: [ч_1], [ч_2], [ч_3], [ч_4], [ч_5], [ч_6], [ч_7], [ч_8a], [ч_8b].

9

[91]

Согласно преданиям глубокой старины, приверженцы пифагорейского учения отличались чрезвычайной зацикленностью на числах и на их основополагающей роли в природе. Чему там именно учил сам Пифагор, достоверно неизвестно, поскольку доктрина его была строго засекречена. Однако в более поздние годы древнегреческой истории адепты и собиратели учения оставили на данный счет немало письменных свидетельств.

Здесь, конечно же, не место и не время вдаваться в подробный пересказ этих источников, многословно и витиевато описывающих скрытые свойства и особенности разных чисел. Но пару конкретных иллюстраций, непосредственно относящихся к теме, привести определенно имеет смысл – о девятке или «эннеаде» и о единице или «монаде».

Читать далее →

Очередная порция из финала текста «Женщины, Эйнштейн и Голография».
Начало цикла см тут: [ч_1], [ч_2], [ч_3], [ч_4], [ч_5], [ч_6], [ч_7], [ч_8a].

6

Представление мира как лестницы Мёбиуса в топологически эквивалентном виде «колеса жизни» (бхава-чакры) порождает очень глубокую и неразрешимую, казалось бы, физическую проблему. Каким образом два конца реальной спаренной частицы «протон-электрон» могут быть и в непосредственной близости друг от друга (как у перекладины на лестнице), и в то же время находиться в противоположных концах вселенной (на ободе колеса)?.. Важные ключи к решению этой задачи помогает отыскать число «6».

В теории чисел, а точнее, в древней и мистической ее разновидности под названием нумерология, имеется особая категория «нумеров» под названием «числа совершенные» – то есть такие, значение которых равно сумме всех их делителей. Ну а самое первое среди совершенных, число 6, является особым вдвойне:

(3 + 2 + 1) = 6 = (1 × 2 × 3),

ибо оно не только равно сумме всех своих делителей, но также и их произведению. ^[61]

Читать далее →

Финальная часть текста «Женщины, Эйнштейн и Голография».
Начало цикла см тут: [ч_1], [ч_2], [ч_3], [ч_4], [ч_5], [ч_6], [ч_7].

Логика предпринятого здесь расследования очевидно требует, чтобы в финале было рассказано, наконец, что же за великое открытие сделал Вольфганг Паули и как именно оно вело его к достижению главной цели – сведению сознания и материи в единое целое природы. Или более поэтично, как в науку возвращается «душа материи» (и при чем тут, собственно, женщины, Эйнштейн и голография).

Все эти вещи на сегодняшний день выглядят уже вполне осмысленными и готовыми для более или менее внятного изложения. Однако количество важных моментов и необходимость пояснений для глубины каждого из них моментально расширяют объем материала до неприличия и категорически не желают вписываться в отведенный для изложения формат.

Если же задача представляется неразрешимой в условиях одной системы, зачастую ее очень полезно переформулировать и решать в условиях системы другой. Насколько другой – это, конечно, далеко не всегда очевидно и само по себе задача, требующая решения. Но очень важно, что альтернативный подход существует всегда по определению, поскольку суть его предельно проста – «смотреть на вещи иначе».

Читать далее →

Переход к важнейшей части цикла «Женщины, Эйнштейн и голография». Где демонстрируется, каким образом природа допускает путешествия во времени – для коррекции событий прошлого – без каких-либо нарушений в причинно-следственных связях космоса.
Начало цикла см тут: [ч_1], [ч_2], [ч_3], [ч_4], [ч_5], [ч_6].

’55, или РУХНУВШИЕ НАДЕЖДЫ

В конце 1955 года, когда Герман Вейль скоропостижно скончался, едва отметив свое 70-летие, Фримен Дайсон написал некролог для журнала Nature [dwn]. О масштабе и значимости потери, понесенной наукой, в этой печальной статье были следующие слова:

«Среди всех математиков, чья профессиональная биография началась в XX веке, Герман Вейль был тем, кто внес крупные вклады в наибольшее число различных областей науки. Лишь он один мог выдержать сравнение с последними великими математиками-универсалами девятнадцатого века, Гильбертом и Пуанкаре.

Пока он был жив, он воплощал живую связь между основными направлениями развития чистой математики и теоретической физики. Теперь же, когда он умер, эта связь оборвалась, и наши надежды – постичь физическую вселенную через прямое приложение творческого математического воображения – на данном этапе оказались рухнувшими»…

Полвека с лишним спустя, возвращаясь в одной из лекций в тот памятный период, Дайсон рассказал об их недолгом знакомстве с великим математиком в таком занятном ключе [dfb]:

Когда я приехал в Принстон, мне посчастливилось познакомиться с Германом Вейлем, типичной птицей. Мне повезло – наши пути пересеклись на год в Принстонском институте перспективных исследований, прежде чем он покинул институт, выйдя на пенсию и вернувшись домой в Цюрих.

Я ему понравился, поскольку в течение того года я публиковал статьи по теории чисел в Annals of Mathematics и по квантовой теории излучения в Physical Review. Он был одним из немногих, кто чувствовал себя как дома в обеих областях. Он был рад моему появлению в Институте, в надежде, что я стану птицей, как и он.

Я обманул его ожидания. Я упрямо оставался лягушкой. Хотя я и заглядывал в разнообразные норы, однако видел только каждую из них в отдельности и связей между ними не искал. Для меня теория чисел и квантовая теория всегда были отдельными мирами, красивыми каждый по-своему. Я не смотрел на них глазами Вейля, надеявшегося отыскать ключи к глобальному замыслу.

[…] Я горевал, когда он умер, но воплощать его мечту я не собирался. Меня вовсе не беспокоило, что чистая математика и физика шагали в противоположных направлениях.

Особый интерес данная цитата представляет по той причине, что именно в эти годы, 1953 плюс-минус 5 лет, уже не только «чистая математика» и физика двигались в разные стороны, но и внутри физической науки стали быстро нарастать барьеры и пропасти, разделяющие тесно соприкасавшиеся некогда области исследований.

Причем если пропасти были результатом естественного развития и углубления поисков, то барьеры стали интенсивно выстраиваться совершенно умышленно – «администраторами от науки», остро озабоченными секретностью ради победы над врагами и общего военно-политического превосходства над всеми (подробности этой грустной истории см. в материале «Гостайна как метафора»).

Фактически, послевоенный период в истории науки сложился так, что все последующие годы и десятилетия – вплоть до нынешних дней – процесс научного развития идет не по руслу естественной эволюции, а через искусственно сооруженные трубы и каналы, разделенные мощными стенами государственной секретности.

О том, как именно все это происходило, много чего содержательного могли бы рассказать некоторые близкие знакомые Фримена Дайсона, а также герои его недавней книги-сборника «Ученый как бунтарь» [dsr]: Роберт Оппенгеймер, Норберт Винер, Джозеф Ротблат, Ричард Фейнман, Дэвид Бом и так далее. Но все эти знаменитые и сведущие люди, однако, уже давным-давно покинули наш мир.

Собственно же в книге Дайсона рассказывается совсем не об этом. И даже не об ученых как бунтарях, в общем-то (что можно предположить из названия), а о множестве других вещей. О том, как они жили, какое было тогда непростое время. Тема же свирепой секретности, опутавшей физику-математику, во всех этих историях если порой и затрагивается, то как бы вскользь и мимоходом – словно не особо существенная и для автора неинтересная.

По этой причине рассказать об особенностях столь важного периода здесь представляется совершенно необходимым. И главное – подчеркнуто НЕ следуя Дайсону – наибольшее внимание будет сосредоточено именно на той тяжкой беде науки, что носит имя «государственная тайна».

Читать далее →